СЕГОДНЯ
17.09.2021
МЕСТНОЕ ВРЕМЯ: 07:56
Информационный портал Барнаула и Алтайского края
      Барнаул. Новости | Есть мнение
РАЗДЕЛЫ    БАРНАУЛ. НОВОСТИ
 
Запрещено для детейЗапрещено
для детей


НОВОСТИ:

Городские новости

Календарь событий

Есть мнение

Фоторепортажи

Персоны

Аллея звезд

Памятные даты, праздники

Благотворительность



РАЗВЛЕЧЕНИЯ И ОТДЫХ:

Афиша Барнаула

Конкурсы

Заведения Барнаула

Новости культуры, развлечений и спорта

Фотоотчеты

MP3

Шоппинг в Барнауле

Акции, скидки, новинки

Еда

Музыка

Развлечения

Спорт

Культура и искусство

Отдых с детьми

Красота и здоровье

Туризм и отдых

АРТ-Барнаул - художники, фотографы, выставки

Гороскоп на неделю

Организация праздников, торжеств



БИЗНЕС:

Деловой справочник Барнаула

Новости компаний

Поиск компаний Барнаула



СПРАВКА:

Все о Барнауле и Алтайском крае

Каталог сайтов

Доставка на дом, в офис в Барнауле

Куда отдать детей в Барнауле?

Погода в Барнауле

Фото Барнаула и Алтайского края

Барнаул - гостям города

Гостиницы Барнаула

Образование в Барнауле

Транспорт

Телефонный справочник

Телефонные коды Алтайского края

Карты Барнаула и Алтайского края

Сервисы



О ПРОЕКТЕ:

О проекте

Контакты

Реклама на портале

Партнеры

Наши баннеры



ПОДПИСКА НА РАССЫЛКУ
Рассылки Subscribe.Ru
Ежедневные новости Барнаула и Алтайского края





Есть мнение

21 06 2006

Открытый разговор

Доклад Егора Гайдара на презентации своей книги и ответы на вопросы


Егор Тимурович Гайдар

Егор Тимурович Гайдар


     «Открытый разговор»
    
     Отец рыночных реформ, сын советского военного и внук детского писателя, правнук русского сказочника – экономист Егор Гайдар – о пути, ошибках, иллюзиях и о месте России в завтрашнем мире
    
     Я совсем недавно завершил работу над своей новой книгой, которая называется «Гибель империи. Уроки для современной России». Она выйдет в середине июня. Книга эта посвящена в первую очередь анализу краха советской экономики.

     Почему я взялся за эту работу именно сейчас? Потому что глубоко убежден: в России в последние годы особенно явно сложилась очень своеобразная и опасная трактовка того, что с нами произошло где-то на рубеже 80-90-х годов. Мне кажется, что эта трактовка довольно опасна для перспектив развития России, для устойчивости демократии и свободы в России.

     Если изложить шаржировано, но очень недалеко от истины. Как подавляющее большинство российского общества воспринимает то, что с нами произошло где-то между 1985-1991 годами? Ну, был Советский Союз, в котором, разумеется, было много проблем. Но в целом это была устойчивая, может быть, не слишком динамично растущая, но растущая экономика. Была мировая сверхдержава, которая имела самую большую в мире армию. Потом пришли какие-то странные люди и, может быть, даже по доброму желанию или просто по непониманию, а может быть, и по злому умыслу, потому что их наняли мировые империалисты, взяли и развалили эту великую державу, эту вполне устойчивую экономику. И сейчас мы тяжело расхлебываем последствия этих странных решений. Я уверен, что если вы спросите сто россиян, соответствует ли эта картина их видению того, что произошло с нашей страной, то, я думаю, что, по крайней мере, 90 вам ответят, что, конечно, соответствует: а кто же с этим спорит. Тем более что это та картина мира, которая регулярно демонстрируется по телевидению, по основным каналам в новостных передачах, в аналитических передачах, в фильмах, посвященных нашему прошлому и т.д.

     У этой картины мира есть объективная основа. Дело в том, что крах советской экономики, Советского Союза подавляющее большинство проницательных наблюдателей и в Советском Союзе, и в мире действительно не предсказывали и не прогнозировали. Я прекрасно знаю содержание совсекретных справок (они теперь в открытом доступе), которые ЦРУ представляло американскому руководству по поводу состояния советской экономики в начале и середине 1980-х годов. И цитирую это в книге. Суть простая: да, экономика неэффективная, темпы роста устойчиво падают, будут продолжать устойчиво падать, но никакой катастрофы в советской экономике вообще не просматривается ни при каком сценарии развития событий.

     Если вы посмотрите материалы для служебного пользования, которые готовили для руководства страны советские экономисты, в работе которых принимали участие и я, и Евгений Григорьевич Ясин, – это называлось «Комплексная программа научно-технического прогресса» - там была примерно та же картина мира. Да, было ясно, что темпы роста устойчиво снижаются. Да, ясно, что есть фундаментальные проблемы неэффективности, которые никак решить не удается. Но нигде там никакой катастрофы в перспективе следующих 20 лет никто из нас действительно не просматривал.

     Когда происходит нечто, что никто из самых информированных аналитиков не предусматривал, естественно, возникает ощущение, что что-то было такое случайное, неожиданное, что-то связанное не с тем, как устроена советская экономика, а с какими-то действиями властей – наших, американских, каких угодно.

     Я хочу попытаться доказать вам, сделать это в книге, что вся эта картина мира крайне далека от реальности. От того, что на самом деле происходило в советской экономике. Причем должен признаться вам, что до того, как начал работать над этой книгой, работать с массой архивных материалов, посвященных этому экономическому механизму того, что происходило между 1985-1991 годами, я думал, что я очень информированный человек в этой области. Я был ведущим экономическим аналитиком в эти годы, писал статьи, которые читала вся элита, писал записки Горбачеву и Рыжкову. И мне казалось, что я очень хорошо все понимаю. Потом уж я расхлебывал последствия.

     На самом деле, когда начинаешь разбираться в важных деталях и важных документах, понимаешь, что картина мира была немножко иной, чем мне, информированному аналитику, казалось. Главное, что ни я, ни подавляющее большинство моих коллег ни у нас, ни в мире все-таки в полном объеме не понимали и не оценивали роль нефти в советской экономике. Мне-то казалось, что я понимаю роль нефти в советской экономике. Когда я говорю «нефть», я имею в виду нефть, нефтепродукты и газ. На самом деле, когда начинаешь разбираться в технических деталях, понимаешь, что мы сильно недооценивали значение этого фактора.

     Тем, кто не знал деталей, казалось, что советская экономика относительно независима от мировой, что она не слишком сильно интегрирована в мировую экономику и именно поэтому устойчива. Ну, мало ли что там происходит на мировых рынках! Ну и что?

     На самом деле советская экономика к середине 1980 годов была крайне сильно интегрирована в мировую экономику и крайне в большой степени от нее зависела. Наше участие в мировой торговле не было построено на нормальных принципах рыночной экономики. Рыночные экономики используют то, что Рикар назвал «сравнительные преимущества». Здесь удобнее производить медь, а здесь удобнее производить детские игрушки. Дальше возникает сравнительное преимущество. Международная торговля является реакцией на него.

     В Советском Союзе отношение к внешней торговле, в первую очередь к внешней торговле на конвертируемую валюту, то есть настоящей торговле, где деньгами надо платить и деньги зарабатывать, было совершенно другим. Вообще-то, мы покупать что бы то ни было у империалистов не любили. Нам, нашему советскому руководству, казалось, что это делает нашу страну зависимой. В стенограмме одного из совещаний премьера Николая Рыжкова есть такие слова. Он говорит: «Да, мы много покупаем продовольствия и промышленных товаров. Покупаем, потому что мы жить без этого не можем». Мы покупаем не то, что считаем выгодным купить, а покупаем то, без чего (по убеждению советского руководства) страна не может жить».

     Хорошо. Что это было в первую очередь? Довольно много комплектующих, естественно. Многие виды сырья. Но в первую голову это было продовольствие. Россия к началу Первой мировой войны была крупнейшим в мире экспортером зерна. Мы продавали зерна на мировом рынке заметно больше, чем Канада и Соединенные Штаты вместе взятые, следующие за нами экспортеры. В 1963 году, когда Советский Союз впервые в своей истории купил зерно, потратив на это 1/3 своего золотого запаса, Никита Хрущев на заседании Президиума ЦК КПСС назвал это национальным позором, который мы больше терпеть не можем.

     На самом деле, этот национальный позор не был случайностью. Он был отражением того, как развивалось советское сельское хозяйство на протяжении предшествующих 40 лет. Таких странных траекторий развития промышленности и сельского хозяйства, которые были характерны для Советского Союза 1928-1965 годов, в мировой истории до этого не было никогда. Обычно индустриализация всегда шла на фоне аграрного роста и отнюдь не за счет того, что деревню грабили и на этой основе проводили индустриализацию. У нас был уникальный случай, когда деревню ограбили так, что там просто умерли от голода миллионы и миллионы людей. Точной статистики нет, но жертвы голода колеблются где-то между 6 и 12 млн. человек, я уж не говорю о раскулаченных. Реальная заработная плата в деревне, годовая, была заметно меньше, чем месячная в промышленности. То есть очевидно, что мы создали закрепощенный класс людей, у которых не было пенсии, не было никаких социальных гарантий, которым толком ничего не платили, которым только давали возможность на приусадебных участках как-то кормиться, а потом еще обложили их налогами.

     И когда вы имеете такую, крайне своеобразно устроенную жизнь в условиях современного мира, вы должны понимать, что последствия этого будет расхлебывать следующие поколения. Потому что, скажем, когда начался процесс бурного перемещения населения из деревни в город,  занятости из сельского хозяйства в промышленность в странах, которые были наиболее развиты (оно началось где-то на рубеже XVII-XIX веков),  то там отбор был предельно простой: старший сын наследовал крестьянское хозяйство, а младший сын, потому что ему не хватало земли, шел работать в город. И у них была примерно одинаковая трудовая этика – просто один старший, а другой младший. Все.

     А у нас мы создали ситуацию крепостного права – отсутствие паспортов, стимулов к работе, стремление любой ценой выбраться в город или хотя бы чтобы твои дети родились в городе – которая дала системный отбор применительно к тем, кто оставался в деревне и к тем, кто, мигрировал. Потом выяснилось, что когда резервы села полностью исчерпаны, проблема снабжения города стала важнейшей. И ты начинаешь вкладывать деньги туда в огромном количестве, поставлять материальные ресурсы, увеличивать оплату – а это не помогает совсем. Это не помогает.

     Собственно, к началу 1950-х острейший кризис советского сельского хозяйства был общепризнан всем партийным руководством. Если посмотрите материалы Президиума ЦК того времени, то там никто не спорит о том, что сельское хозяйство Советского Союза находится в состоянии страшного кризиса, что это главная проблема для нашей экономики, ее устойчивости и т. д.

     Спорили тогда о том, что делать с этим. И было две альтернативные концепции. Первая концепция, которая, в конце концов, и победила, – это идея освоения целины. Вторая концепция – концепция подъема нечерноземной зоны. На самом деле, в том, что победила концепция освоения целины, было немало здравого смысла с точки зрения логики функционирования советской экономической системы. Собственно, впервые эта идея обсуждалась и даже начала реализовываться отнюдь не в середине 1950-х, а на рубеже 1920-1930 годов, когда спорили, как повысить товарность сельского хозяйства. Идея о том, что освоение земледелия в крупных, промышленных, масштабах в настоящее время не используемых районах России – это хороший индустриальный способ решить зерновую проблему. Это позволяло использовать преимущества, которые действительно были у советского хозяйства – массовые масштабы инвестиций, концентрация их на относительно ограниченном круге объектов, создание стимулов, которые позволяют распределить часть потока трудовых ресурсов, который идет из деревни в город, из деревни в деревню, потому что они были работниками совхозов и получали социальные привилегии, которых крестьяне не имели. И тогда начала реализовываться. И потом к этому вернулись в 1950-х.

     На самом деле, она, в общем, оказалась программой достаточно успешной с точки зрения решения важнейшей задачи для Советского Союза – увеличение объема зерна, которым государство должно было снабжать растущие города. Оно получало его в свое распоряжение. Скажем, если в начале 1950-х государственные закупки зерна составляли где-то 35 млн. тонн, то к 1960-м они выходят на другой уровень – на уровень примерно 65-66 млн. тонн. Замечательно.

     Но беда в том, что после этого? Целина не безгранична. И вот после этого они перестают расти. И вот они как были 66 млн. тонн в среднем в середине 1960-х, вот они такие же 60 млн. тонн и в 1970-е, и в 1980-е, и в конце 1980-х.

     Но, я прошу прощения, городское население-то продолжает расти. Оно между 1960-м и 1990-м годом увеличивается на 80 млн. человек. А его надо как-то кормить. Еще раз подчеркиваю: 25 лет ты вкладываешь туда все, что можешь,  но не растет оно совсем. И что делать?

     Можно сказать: хорошо, мы, ограбив деревню, создали мощный промышленный комплекс. Давайте теперь, как многие промышленные страны, будем продавать свои промышленные товары – машины, оборудование, транспортные средства. Как это делают многие страны мира, например, Германия. И на эти деньги закупать зерно, раз уж у нас в сельском хозяйстве такие большие проблемы. Все это мило, но эта тема никогда даже не рассматривалась всерьез, никогда не обсуждалась, потому что мы знали, руководство это знало прекрасно, что то, что мы делаем, продать на рынке (если это не сырье) невозможно.

     Статистика советского машиностроительного экспорта, которая была представлена в официальных справочниках, полностью фальсифицирована. Если вы сравните ее со статистикой тех справочников, которые на самом деле ложились на стол руководства страны, вы узнаете, что эта доля, на самом деле, в экспорте на конвертируемую валюту никогда не была 10-11% – она была в пределах 1,9% - 3,1%. Причем в значительной части это были бартерные сделки либо с Финляндией, по которым никакой конвертируемой валюты мы не получали, либо бартерные сделки типа «Жигули» в обмен на комплектующие для «Жигулей», по которым тоже не было никакой конвертируемой валюты. В этой связи идея, что мы, как Германия, будем импортировать зерно (что тут страшного?) и экспортировать наши машины, она была, абсолютно очевидно, нереальна.

     Да, у нас были кое-какие сырьевые ресурсы. Мы их просто экспортировали, получали комплектующие. Но нарастить в больших масштабах, которые нужны были для того, чтобы закупать на 30 млрд. долларов продовольствие, чтобы быть крупнейшим в мире импортером зерна, – все это совершенно не имело никаких шансов.

     И тогда нам, конечно, безумно повезло. Как мы теперь понимаем, это везение было очень спорным. Но тогда казалось, что безумно повезло. Это, соответственно, открытие месторождения в Западной Сибири. Небольшие глубины, поразительные, уникальные дебиты, крупнейшие, уникальные в мире месторождения. Сравнительно недорого. И плюс к этому на это накладывается беспрецедентный рост цен на нефть на мировом рынке.

     Нефть – товар очень необычный. Необычность его связана с тем, что он играет огромную роль в мировой экономике. Из сырьевых товаров, после того, как сельское хозяйство стало периферией, ни один сырьевой товар никогда и близко не был сопоставим с нефтью по роли в мировой экономике. Объем следующего  сырьевого рынка – медного – уступает рынку нефтяному не в разы, а на порядки. Это рынок крайне непредсказуемый, с уникальными колебаниями цен по отношению к средним многолетним.

     На протяжении 150 лет колебания цен в долларах выглядят так примерно, если что-то видно. Могу сказать, что очень сильные колебания. Больше, чем в 4 раза. Колебания в диапазоне постоянных долларов 2000-го года от менее 10 долларов за баррель до более 80 долларов за баррель.

     А теперь представьте себе. Все-таки речь идет о достаточно развитых, сложно устроенных обществах. Просто приведу вам пример. Скажем, еще 150 лет назад весь мир прекрасно жил без электрической энергии и создал массу великих цивилизаций. А вот теперь нам на 5 часов отключают электричество где-нибудь в крупном городе, и мы видим, как вся наша цивилизация просто начинает разваливаться. Вот то же самое с ценами на нефть. Тебе очень легко привыкнуть к тому, что они высокие. Взять обязательства, нанять врачей, учителей, повысить им зарплаты, создать армию, закупить кучу вооружения. А потом говорят: извините, они в несколько раз упали. Вы будете закрывать школы, закрывать госпитали, снижать пенсии, увольнять армию, демобилизовывать ее? Да?

     В не сырьевых экономиках... То, что мы сырьевая экономика, в этом нет никакого позора. Есть много очень развитых стран мира, которые зависят от сырьевых рынков. Скажем, Австралия зависит от сырьевых рынков. Новая Зеландия зависит от сырьевых рынков. Канада зависит от сырьевых рынков. Норвегия – самая развитая страна в мире по индексу человеческого развития – зависит очень сильно от сырьевых рынков.

     То, что мы зависим от сырьевых рынков, не является каким-то безумным пороком. Просто надо понимать, что это своеобразная экономика, которая сталкивается с неожиданными и необычными вызовами. Такими, которые вы не найдете в экономике Соединенных Штатов, Японии, Китая и Еврозоны. Есть такой показатель, как «условия внешней торговли».  Это изменение соотношения экспортных и импортных цен. Есть такое понятие в экономической теории, как «внешние шоки», когда страна сталкивается с ситуацией, при которой цены на импортные товары возросли, а цены на экспортные товары не возросли. Есть долгая-долгая экономическая традиция изучения влияния внешних шоков на национальные экономики.

     Скажем, крупнейший пример влияния внешнего шока на крупнейшую в мире экономику, это 1970-е годы. Он хорошо изучен. Это влияние повышения цен на энергоносители, начиная с 1973-1974 годов. И тогда за этим последовал очень тяжелый период для мировой экономики в целом, в том числе американской, европейской, японской. Период, который назывался «стагфляция», когда были высокая безработица и высокая инфляция одновременно. Как вы думаете, насколько изменились максимальные масштабы изменений условий внешней торговли в год для соединенных Штатов Америки? Ну, просто догадка? Скажу. На 14%. Это был тяжелейший внешний шок для Соединенных Штатов. 1974 год. 15% - это не раз.

     А как вам приспосабливаться к ведению дел в условиях, когда у вас не на проценты меняются условия внешней торговли, а в разы? И многие разы? Вот это то, что принципиально важно для зависимых от сырья экономик. И то, что делает экономическую политику в них особенно своеобразной и сложной.

     Если вы сегодня включите телевизор, включите радио или прочитаете любую газету, то вы увидите, что самая широко обсуждаемая тема – тема как нам распределить деньги Стабилизационного фонда. Там рассказывают, что какие-то безумные деньги сконцентрированы в Фонде, зачем же мы, вместо того, чтобы решать острейшие проблемы нашей экономики, политики и т. д., вкладываем деньги в экономику других стран?

     Норвегия - еще раз подчеркну, самая развитая страна мира по оценке Организации Объединенных Наций. Экономика Норвегии существенно более диверсифицирована, чем наша. Экспорт существенно более диверсифицирован, чем наш. Как вы думаете: во сколько раз, в долях ВВП, стабилизационный фонд Норвегии больше российского? (Нет, в абсолютных значениях он больше российского в 12 раз). Я в данном случае привожу данные по состоянию на 1 января 2006 года. Он был в 12 раз больше. Что, норвежцы – идиоты, они самые глупые люди в мире, они совсем не понимают, как надо вести экономическую политику? Нет, они все понимают. Они не хотят распускать свою страну, когда и если вдруг цены на нефть опять упадут в 8 раз. Они знают, что жизнь устроена хорошо, нормально функционирует система образования, система здравоохранения, безопасности, экологии и т. д. Так она и будет функционировать, по крайней мере, некоторое время в случае если произойдет то, чего никто не может предсказать.

     Так вот, конечно, Советский Союз в это время, вся эта мощная сверхдержава, висел на трех маленьких-маленьких крючочках. Первый крючочек – это колеблющиеся урожаи на целинных землях. Потому что еще Сталину объясняли в конце 1920-х, что с целинными землями все, конечно, можно, но только надо понять, что волатильность, колебания, урожая будет еще больше, чем она есть в России. Она и так у нас довольно высокая. 

     Первое. Никто никогда не может управлять, не может знать, каким будет урожай на целинных землях. 

     Второе. Мы, пытаясь освоить нефтяные месторождения как можно быстрей и как можно дешевле. И постоянно шло соответствующее давление: так, Алексей Иванович Косыгин имел обыкновение звонить Муравленко, начальнику Главнефтегаза, и говорить: «Подкинь 3 млн. тонн нефти сверх плана, а то с хлебушком очень плохо». То есть там действительно была огромная концентрация. Это значило, что мы используем в добыче методы действительно дающие быстрые результаты, но крайне опасные, потому что они чреваты очень быстрым и непредсказуемым выходом из строя месторождения, началом убывания добычи.

     Третий фактор, который тоже никто никогда не может прогнозировать, это цена на нефть.

     Мы становимся крупнейшим импортером зерна, и вообще сельхозпродукции. У нас отрицательное сальдо торговли 20-30 млн. долларов. Все это висит на этих нескольких крупнейших месторождениях. Все это зависит от колеблющихся урожаев. Когда урожаи плохие, то даже нефти нам не хватает, мы начинаем покупать зерно за золото. У нас продажа золота коррелируется с продажей зерна. И все это висит на том, что цены на нефть в 4 раза выше среднего уровня за последние 150 лет. И нам почему-то кажется, что так будет всегда.

     Вот когда сегодня говорят: ну, куда же денутся Индия и Китай? Мы тогда же то же говорили нашему руководству, наше руководство говорило: «Ну, куда же денется мировая экономика? Люди разве перестанут ездить на машинах или машины будут использовать двигатель на воде?»

     У нас сейчас новый период безумно высоких цен на нефть. Но они ниже в реальном исчислении, чем цены брежневского периода. Они тогда в реальных сегодняшних долларах, доходили до 90 с лишним долларов. А потом цены взяли и упали. И упали круто. Если брать месяц к месяцу в реальных ценах – в 6,1 раз. И сконцентрировано это было в очень коротком периоде времени. Все это произошло за несколько месяцев 1985-1986 годов. И мир, и нефтедобывающие страны, и Советский Союз оказались совершенно в другом мире, чем тот, к которому они привыкли за предшествующие 12 лет высоких цен на нефть.

     Там, конечно, есть еще чисто детективная история, которую я позволю себе вам рассказать.

     Вообще-то, советское руководство могло бы и знать, что рынок нефти – немножко необычный рынок. И он не совсем так устроен, как, скажем, рынок детских игрушек. Потому что оно само довольно активно участвовало в политических манипуляциях нефтяных рынков.

     Я вам зачитаю один отрывочек из письма председателя КГБ Юрия Андропова Генеральному секретарю ЦК КПСС Леониду Брежневу. От 21 апреля 1974 года. Послушайте. Я думаю, что вам будет интересно.

     «Комитет Госбезопасности с 1960 года поддерживает деловой конспиративный контакт с членом Политбюро Народного фронта освобождения Палестины Вадия Хаддадом. Главными направлениями диверсионно-террористической деятельности организации является продолжение особыми средствами нефтяной войны арабских стран против политических сил. В настоящее время организация ведет подготовку ряда специальных операций, в том числе нанесение ударов по крупным нефтехранилищам в различных районах мира. Хаддад обратился к нам с просьбой оказать помощь его организации в получении некоторых видов специальных технических средств, необходимых для проведения отдельных диверсионных операций.

     Полагал бы целесообразным на очередной встрече положительно отнестись к просьбе Хаддада об оказании Народному фронту освобождения Палестины помощи специальными средствами».

     То есть, в общем, можно было бы понять, когда ты играешь в такие игрушки, что на этом рынке может быть кто-то другой, кто тоже решит поиграть в эти же игрушки.

     Продолжу эту малоизвестную, но интересную детективную историю.

     Мы использовали этот безумный поток нефтедолларов для того, чтобы в том числе наделать какое-то бесконечное количество глупостей: ввязаться в военные операции в Африке, в Анголе, в Эфиопии, в Мозамбике, потратить несколько сот миллиардов долларов на помощь вассальным режимам. Мы плюс к этому решили влезть в Афганистан. Вообще, роль афганской войны в истории краха Советского Союза очень сильно, на мой взгляд, не понята и недооценена. Да, конечно, там были человеческие жертвы, были жертвы среди афганского населения, были наши потери. Естественно, она нам кое-что стоила по деньгам. Но с точки зрения всего, что развивалось в Союзе в это время, главным было совершенно не это.

     Дело в том, что Саудовская Аравия, наш главный конкурент на рынке нефти и нефтепродуктов, восприняла наше вторжение в Афганистан как признак того, что мы готовимся к внешнеполитической экспансии в районе Персидского залива. И она восприняла это как прямую угрозу своим нефтяным месторождениям. И та же Саудовская Аравия, которая в 1973 году объявляла нефтяное эмбарго Соединенным Штатам, и говорила, что если американцы применят силу, то они взорвут свои нефтепромыслы, та же самая Саудовская Аравия после Афганистана радикально меняет тон и говорит США: «Знаете, друзья, мы хотим с вами дружить. Потому что нам совершенно не нужны советские, которые придут и возьмут наши нефтяные месторождения. А защитить нас реально от Советского Союза можете только вы». Американцы говорят саудитам – история известна по уже открытым, рассекреченным документам, – американцы говорят саудитам: «Хорошо, конечно, мы сами заинтересованы в ваших запасах. Но вы же понимаете, что мы заинтересованы в разумных ценах на нефть».

     Уильям Кейси, самый влиятельный шеф ЦРУ, который в это время ее возглавлял, один из ближайших людей к Рейгану, он уже в 1981 году прилетает к саудитам, и начинается череда консультаций. Разумеется, это не было тем, что предопределило падение цен на нефть. Просто все, что там происходило, на этом рынке, уже с 1981 года ясно показывало, что этот аномально высокий уровень цен неудержим. Но то, что цены рухнули именно так, как они рухнули, то есть за несколько месяцев и в 6 раз, конечно, трудно понять вне контекста американо-саудовского диалога того времени.

     Кстати говоря, Кейси вообще-то имел опыт подобного рода работы. Он во время Второй мировой войны занимался тем, чтобы максимизировать экономический ущерб, который союзники могут нанести Германии. 

     Разумеется, никогда американцы не ставили перед собой, во сне не могла привидеться идея, что они таким вот образом могут разрушить советскую экономику. Но идея ослабления Советского Союза с использованием того, что он подсел на нефтяную иглу, она, конечно, была.

     Хорошо. Цены, соответственно, взяли и упали в 6 раз. Если брать среднее многолетнее, то они с этого максимума – 80 долларов, ушли, если мы берем следующие лет 15, где-то в район средних – 18-20. За исключением 1998 года, когда они упали в 2 раза, менее 10 долларов.

     А теперь дальше – как к этому адаптироваться? Что делать?

     Перед Советским Союзом, советским руководством встает набор альтернативных реакций. Собственно, с этим не мы одни столкнулись с этим. С этим кризисом столкнулась Мексика, Венесуэла. Но все как-то пытаются к нему адаптироваться. Тяжело всегда. Что Советский Союз в принципе может сделать? Еще раз подчеркну. Нарастить экспорт машиностроительной продукции он, естественно, не может. Что делать? Экономика полностью зависит от нефти. Снабжение, политическая стабильность зависит от этого.

     Первое, что можно сделать. Отказаться от аграрного импорта. Вот если мы полностью прекращаем закупки зерна, закупки продовольствия, это позволяет более или менее закрыть дыру, которая образовалась. Не совсем, но основную часть.

     Но что это значит? Это значит сокращение объема потребления продовольствия в стране, в городах крупных в 2 раза. На ровном месте. Мы все время рассказывали, наше руководство, какие они все замечательные, как коммунизм строим, все хорошо. А потом говорят: «Ребята, вот хлеба будете есть, мяса, молока в 2 раза меньше. Мы вам введем карточное снабжение с нормами Второй мировой войны. И дальше к этому как-то приспосабливайтесь. Или цены повысим в 5 раз, и не компенсируем». Это полное нарушение контракта власти с народом, который сформировался где-то в конце 1950 – начале 1960 годов. Суть этого контракта была предельно проста (его никто никогда не подписывал, но и власть, и обществу было совершенно понятно).

     Контракт был такой. Мы вас не трогаем, в смысле власть общество. Мы сохраняем вам социальные гарантии. Мы не заставляем вас слишком напряженно работать. Мы сохраняем стабильность розничных цен. А вы, народ, тогда терпите то, что мы вами управляем. Да, нас никто не выбирал, естественно. Мы сами решили, что вами будем править. Но так как мы вас не трогаем, то и вы нас не трогайте.

     И как опасно нарушение этого контракта, очень хорошо показали властям события, известные многим присутствующим. События в Новочеркасске. 

     Конечно, интеллектуальный уровень советского руководства был ужасающим. Это по документам очень хорошо видно.

     Короткая история всего, что произошло в Советском Союзе, неплохо описывается одной выпиской из материалов Политбюро ЦК КПСС. Она звучит так. «О товарище Засядько. Товарищ Засядько вышел из запоя. Резолюция: Назначить товарища Засядько министром на Украину». Так что, там уровень был интеллектуальный своеобразный.

     Но вот то, что они пришли к власти в результате процесса, который начался, когда солдаты отказались стрелять в народ, который протестовал против продовольственных очередей, вот это они хорошо понимали. И для них страх того, что когда-то еще раз возникнет нечто подобное, что возникло в Петрограде в 1917 году, когда солдаты, получив прямой приказ от царя, от генерал-лейтенанта Хабалова, возьмут и откажутся стрелять в народ, и после этого режима не станет через 36 часов, - вот то, что это случится с ними, они очень хорошо понимали. Особенно после Новочеркасска, когда солдаты сначала отказались стрелять. Пришлось же им перебрасывать войска из Ростова. Внутренние войска. И давать прямые указания открывать огонь на поражение. Только после этого они смогли восстановить контроль над городом. Идея того, что если это могло быть в Новочеркасске, то почему не может произойти в Москве и Ленинграде, у них она была.

     Поэтому решение, чтобы взять и в 5 раз повысить цены на мясо или ввести карточную систему с нормой выдачи хлеба в Москве 400 грамм на человека в день, оно, конечно, просто не обсуждалось вообще, как тема полностью табуированная.

     Хорошо. Что еще тогда можно было сделать?

     Первый вариант – конфликт с народом – невозможен.

     Второй вариант. Конфликт с элитами. Можно было резко сократить военное производство. Соответственно, резко сократить все капитальное строительство. Остановить заводы, которые работают на импортных комплектующих. Остановив военное производство, использовать часть высвобождающихся ресурсов – никель, титан, сталь – для увеличения поставок на мировой рынок. Попытаться на этой основе как-то компенсировать выпавшие нефтяные доходы.

     Но это полный конфликт, во-первых, со всей элитой. С тем же Пленумом ЦК КПСС. Здесь сидят первые секретари обкомов, министры. Ты им скажешь, что им капитальных вложений больше не дашь? Что тот завод, который они предполагали, что будет построен, построен не будет? Это значит остановку заводов в моногородах. Ничего себе!

     Выбрав этот путь, Горбачев не имел шансов пройти следующий пленум ЦК КПСС, это совершенно очевидно. Надо понять, что и народ, и элита, они ведь не понимают, что происходит. Но все это можно делать, когда либо у народа, либо у элиты, либо у элиты и народа есть понимание чрезвычайности происходящего. Что вообще произошла такая катастрофа, что жизнь как обычно не получается. Вот если мы сейчас всего этого не понимаем, представьте себе, как это понять советской элите и советскому народу образца 1985-1986 года? Это задача, не имеющая решения.

     Когда я провел этот набор исследований, собрались с набором людей, которые имели прямое отношение к экономической политике уже после того, как Советский Союз рухнул. И мы пытались проанализировать, сидя в хорошо известной нам комнате заседаний политбюро ЦК КПСС, зная все, что произошло потом. А мы могли бы что-нибудь сделать реально? И, конечно, ощущение было, что по этим двум направлениям – потерять рабочие места, иметь других людей, которые сядут на них – это можно. А вот так, чтобы сделать – неочевидно.

     Еще одно направление, по которому можно было бы попытаться двинуться. Это, конечно, резкое сокращение поддержки вассальных режимов. И, в первую очередь, конечно, это прекращение поставок нефти, нефтепродуктов и газа по субсидируемым ценам на бартерных контрактах в страны восточноевропейской советской империи и Кубу.

     Эта тема обсуждалась. Она обсуждалась. Не так, чтобы совсем остановить, а просто в каких масштабах сократить. Эта тема обсуждалась, и советское руководство пойти по этому пути толком не решилось. А не решилось оно, в том числе, и из-за факторов, связанных с афганской войной.

     Дело в том, что наша европейская империя всегда была основана на идее, что если надо, мы употребим столько силы, сколько надо, чтобы подавить любое сопротивление нашей власти. Или подорвать вассальные нам коммунистические режимы. Мы это продемонстрировали в ГДР в 1953 году, мы это продемонстрировали в Венгрии, мы это продемонстрировали в Чехословакии. Когда и если все в этом убеждены, тебе даже не надо силу использовать. Просто потому, что все понимают, что это бессмысленно: против лома нет приема. Скажем, в очень сложной Польше очень сильная «Солидарность», тем не менее прекрасно понимала в начале 1980-х (это видно по документам), что если они попытаются впрямую бросить вызов вассальному Советскому Союзу режиму, то действия советского руководства будут определенными и приведут к понятным результатам.

     Но вот что на самом деле мало кто знает. Даже активные деятели польские этого периода, когда я им рассказывал об этих документах, этого не знали. Это то, что после того, как мы увязли в Афганистане, советское руководство с огромной настороженностью относилось к идее активного использования советских сил в Восточной Европе. И когда действительно режим в Польше был очень в сложном положении, и Ярузельский обращался к советскому руководству с вопросом, собираемся ли мы вести туда войска и использовать свои вооруженные силы для того чтобы удержать ситуацию под контролем, он получил от Суслова абсолютно однозначный, документированный ответ. Суть которого, что ни при каких обстоятельствах мы этого делать не будем. Делайте сами. Они, собственно, и сделали.

     Но после того, как они это сделали, они приехали в Москву и сказали: «Понимаете, после того, как мы это сделали, западные кредиты для нас закрыты. Дайте нам немедленно 2,7 млрд. долларов. Сейчас. И еще 2 млрд. чуть позже. Потому что иначе мы никак ситуацию под контролем не удержим». И к 1985 году стабильнее она не стала.

     Поэтому в Советском Союзе было понимание советского руководства. Хорошо, сейчас мы, увязнув в Афганистане, мы вряд ли готовы открывать «второй фронт». А если мы не готовы, то, значит, нам надо кормить и подкармливать вассальные режимы. А если мы перестанем подкармливать, так они развалятся. Польша не Чехословакия. После того, как в Польше приходят враждебное по отношению к СССР правительство, вся Восточная Европа вообще просто перестает существовать. Мы оговариваем сценарий капитуляции, потому что после этого у нас коммуникации на Западную группу войск оказываются под контролем недружественных нам сил. Просто бессмысленно их там держать.

     Поэтому, когда мы сталкиваемся с проблемами в своей нефтедобыче, и накануне резкого падения цен на нефть, у нас динамика поставок в страны, которые платят конвертируемой валютой, она выглядит вот так. Параллельно идет падение цен, и параллельно – падение экспорта. Именно потому, что мы не можем отказаться от Восточноевропейской империи.

     Когда мы сидели и обсуждали эту ситуацию, мы сказали: «Хорошо». Мы как раз пошли по этому пути. Мы сказали, что если это неизбежно, то давайте лучше заплатим не экономической катастрофой в Советском Союзе, а заплатим отказом от Восточноевропейской империи. Тогда, может быть. Но советское руководство не могло этого сделать.

     Те, кто постарше, помнят историю кубинского кризиса. Помнят, как вывод ракет с Кубы ударил по авторитету Хрущева, и был одним из важнейших факторов его краха политического. А тут взять и отдать на ровном месте все завоевания Второй мировой войны! Да вы что?

     И тогда советское руководство принимает решение очень, я бы сказал, ответственное, сильное. Закрыть глаза и ничего не делать.

     Но ничего не делать можно только в одном случае. Тебе же никто даром не будет поставлять ни зерно, ни мясо, ни масло, ни комплектующие. Закрыть глаза, это значит начать бурно брать кредиты для того, чтобы, в общем, сохранять существующие объемы закупок. Это, собственно, то, что Советский Союз и начинает делать, начиная с 1985 года.

     Причем, надо сказать, что, учитывая наши проблемы в сельском хозяйстве, у нас был даже поразительный случай, когда у нас возникали проблемы с платежным балансом в годы максимальных в истории мира цен на нефть – 1980-1981 годы. Это самые высокие в истории мира цены на нефть. Мы активно занимаем в это время на финансовых рынках, потому что нам надо финансировать беспрецедентные закупки зерна.

     Так вот. Мы начинаем бурно наращивать заимствования. Что здесь удобно? Удобно то, что у Советского Союза в это время прекрасная кредитная репутация. После того, как мы отказались платить по царским долгам, мы всегда очень аккуратно рассчитывались по любым своим обязательствам. Поэтому по состоянию на 1985-1986 год у Советского Союза возможности коммерческих заимствований в рамках разумного просто не ограничены. Сколько надо. Приходите, гости дорогие!

     Что мы, собственно, начинаем быстро делать. То есть мы не сокращаем импорт ничего. Мы не увеличиваем экспорт практически ничего. Нам нечего увеличивать. Мы чуть-чуть сокращаем долю в Восточную Европу уже после того, как цены рухнули, потому что Польшу не решаемся тронуть. И начинаем бурно заимствовать. В это время и возникает основное тело того долга, которое потом составило 110 млрд. долларов по состоянию на момент краха Советского Союза.

     Хорошо. Мы заимствуем. Но дело в том, что всей этой длинной хорошей кредитной репутации, ее навсегда же не хватает. Да, мы заимствуем в 1985 году, мы заимствуем в 1986 году, мы заимствуем в 1987 году. Мы заимствуем в 1988 году. А в конце 1988 года – начале 1989 года советское правительство получает набор так называемых срочных секретных донесений от Внешэкономбанка, суть которых состоит в том, что нам перестают больше давать в долг на коммерческих основаниях.

     Тут у меня куча документов по этому поводу. Не буду сейчас читать вам. Скучно.

     Генеральная идея такая. Мы ведем переговоры о привлечении синдицированного кредита крупных международных банков. Из 250 приглашенных банков соглашаются участвовать 5. Остальные говорят, что у нас лимиты кредитования на Советский Союз исчерпаны. А потом нам просто говорят, руководство «Дойче-банк», руководство «Вестминистер-банк», они говорят Внешэкономбанку, говорят заместителю председателя правительства по внешнеэкономическим связям, что все, больше в тумбочке денег нет и не будет. Не ждите. Ни на каких основаниях.

     А еще надо учесть, что долг у нас довольно короткий. Мы же никогда на 30 лет не занимали. Мы занимаем, максимум, на 5 лет. Очень большая часть долга – это годовые долги. Некоторые – еще более короткие. То есть, когда и если тебе говорят, что тебе перестают давать в долг, это значит не просто, что тебе перестали давать в долг, чтобы ты обслуживал свои 40 млн. тонн импорта зерна. Тебе говорят: «Теперь ты возвращай все, что ты у нас занимал последние 3 года. А если не хочешь, тогда иди к государствам, а к нам, банкирам, больше не приходи».

     В какой-то момент коммерческие банки Соединенных Штатов отказываются предоставлять Советскому Союзу кредиты под закупки зерна, которые гарантированы американским правительством на 98%. Риск в 2% для них неприемлем. Либо вы договариваетесь с американскими властями, что риск не 98, а 100%. Либо мы, к сожалению, никак не можем поучаствовать в кредитовании вашего зерна на импорт.

     К концу 1988 – началу 1989 года советским властям становится ясно, что либо произойдет полная, окончательная катастрофа – экономическая и политическая, связанная с прекращением импорта, - либо им надо договариваться с ведущими государствами Запада. Собственно, в 1985 году идея, что мы сможем обменять беспрецедентные внешнеполитические уступки на государственные, политически мотивированные кредиты, не могла привидеться советскому руководству и в кошмарном сне. А к 1989 году это становится важнейшей темой в ведомственной переписке, обсуждении на высшем уровне, обсуждением между советскими лидерами и лидерами Запада. Там просто ясно, что иначе кранты.

     Но политически мотивированные кредиты, они и потому политически мотивированы, что они предполагают торг. И торг не чисто экономический. Торг политический. Если тебе нужны позарез политически мотивированные кредиты, так ты тогда играй по понятным и принятым среди тех, у кого ты хочешь попросить эти кредиты, правилам. Скажем, одно из этих понятных правил, потому что мы имеем дело с демократическими режимами, это то, что ты должен учитывать реакцию общественного мнения. 

     Попросту говоря, к концу 1988 – началу 1989 года советскому руководству становится ясно, что даже при желании мы не можем себе позволить никакие интервенции в Восточной Европе для поддержки вассальных режимов, если мы хотим надеяться на политические кредиты и, соответственно, надеяться на то, что мы каким-то образом удержим ситуацию, удержим власть.

     Но дело в том, что это понимает не только наша элита. К началу 1989 года это становится совершенно очевидно для той же польской политической элиты, да и вообще для восточноевропейских политических элит. Как только общество, скажем, в Польше, и элита в Польше понимают, что советские войска на помощь не придут, все эти режимы начинают просто рушиться, как карточные домики. В течение одного года – 11 месяцев на самом деле, – с момента, когда это становится очевидным, все они перестают существовать. Причем даже там, где режимы были готовы применять сколько угодно силы. Все равно после того, как стало ясно, что за ними нет большого старшего брата – Советского Союза, они не удерживаются. Даже Чаушеску, который был кровав бесконечно.

     С этого момента судьба Восточноевропейской империи полностью определена.

     Хорошо. Но дело в том, что представления Запада и западного общественного мнения о том, как полагается себя вести, если хочешь нашей поддержки… Ты же не торгуешь с нами. Ты хочешь нашей поддержки, хочешь нашей помощи, она тебе жизненно нужна, тогда веди себя должным образом. А представление западного общественного мнения не ограничивается Восточной Европой. Представление о том, что своих граждан лопатками бить по голове нехорошо, оно широко распространено в мире.

     Еще раз подчеркну, суть стабильности режима – в том, что и народ, и элита всегда готовы к тому, что режим прольет столько крови, сколько надо, чтобы удержаться у власти. Как только общество понимает, что нет, он не способен это сделать, после этого режим начинает просто разваливаться.

     Когда возникают проблемы в Прибалтике, когда там возникают довольно сильные национально-освободительные движения, их руководство приходит к американцам, сюда в посольство, и спрашивает, если они провозгласят независимость, признают ли их американцы и поддержат ли. Это хорошо описано.

     Американское посольство по совету руководства страны говорит: «Нет, ни при каких обстоятельствах мы вас не признаем. До тех пор, пока вы реально не будете контролировать ситуацию в стране. И ничем гарантировать вашу безопасность мы не можем и не будем. Чтобы вы это хорошо понимали». 

     Но параллельно, когда мы начинаем использовать военную силу в Прибалтике, советское руководство получает совершенно однозначный сигнал о том, что если вы хотите войсками хорошенько попользоваться, пожалуйста, просьба не беспокоить нас по поводу 100 млрд. кредитов, о которых вы нас просите.

     Те, кто не знает детали, думают, что это колеблющаяся политика Горбачева конца 1980 – начала 1990 годов, связана просто с тем, что он слабый, такой неуверенный: он то с одними, то с другими, то с Ельциным, с демократами, потом с Крючковым, потом опять с Ельциным. А у него, в общем, область допустимого значения нулевая. Сохранить империю, не применяя силу, нельзя. Применяя силу, получить политически мотивированные кредиты нельзя. Не получив политически мотивированных кредитов, сохранить режим нельзя. Точка. И чего?

     Собственно, с этого времени судьба режима решена. Да, начинаются массовые задержки платежей, начинается прекращение поставок. Поставок медикаментов. А у нас 50% медикаментов – импортные. Начинают прекращаться поставки хлеба. Мы реально не можем оплачивать фрахт. Министерство внешних экономических связей вводит отчетность по поводу того, сколько мы имеем неплатежей по внешним контрактам. Вся переписка идет о том, что нам такие-то поставки, такие-то поставки. После этого у нас усиливается кризис в той же нефтяной отрасли, за счет которой хуже или лучше экономика как-то функционирует.

     Один документ я вам все-таки процитирую. Он характерен. Это стенограмма совещания у Рыжкова, председателя Совета министров, от 17 сентября 1990 года. До краха Советского Союза примерно год.

     Маслюков, председатель Госплана: «Мы понимаем, что единственный источник валюты, это, конечно, нефтяной источник. У меня такое предчувствие, что если мы сейчас не примем все необходимые решения, то мы следующий год можем провести так, как нам и не снилось. Это все нас подведет к самому настоящему краху. Не только нас, но и всю нашу систему».

     Рыжков: «Нужны гарантии «Внешэкономбанка», а он не может их дать. Я вижу: не будет нефти, не будет экономики страны».

     Вот примерная тональность. Самые употребляемые слова в полном тексте стенограммы: «катастрофа», «неизбежная катастрофа».

     Нет валюты, нет поставки комплектующих для нефтедобычи, падает нефтедобыча. Она падает в 1991 году больше чем на 50 млн. тонн. И цифры, которые на этом совещании казались абсолютно катастрофическими, по поводу чего Рыжков говорит, что если будет так, то экономика страны рухнет, на самом деле они были на 30 млн. меньше по итогам 1991 года. Там экономика входит в режим совершенно спокойного, свободного падения.

     Начинается, естественно, падение общего объема импорта со второго полугодия 1990 года. А к 1991 году ситуация уже была абсолютно и очевидно катастрофичная.

     Обычно говорят, что история не знает сослагательного наклонения. И обычно это так. Но вообще-то не всегда.

     Инициаторы переворота августовского, они видели приближающийся крах, конечно. Им казалось, что это из-за слабости, нерешительности Горбачева. Он не решается применить силу. Но следующие три дня блестяще показали, что не из-за нерешительности Горбачева, а из-за того, что происходит в стране, как относятся к режиму, как люди оценивают сложившуюся ситуацию.

     Опросы ВЦИОМ показывают, как оценивают россияне по состоянию на лето 1991 года положение в стране. «Катастрофическое». Чего люди боятся? Люди боятся голода и паралича систем жизнеобеспечения. Когда люди думают, что страна сможет выйти из кризиса? Примерно половина опрошенных: не раньше 2000 года. Вторая половина: никогда.

     Если вы помните историю ГКЧП, Валентин Сергеевич Павлов, который в экономическом положении, сложившемся в Советском Союзе, понимал больше, чем другие участники ГКЧП, напился до такой степени, что впал в глубокий гипертонический криз. Честно говоря, я не спрашивал, почему он это сделал. Но смотря на документы, с которыми работал, я думаю, что он просто очень хорошо понимал политэкономию краха этой попытки переворота. Допустим, вы удержали положение. Допустим, вы передавили танками столько людей, сколько нужно для этого нужно было делать. А что, после этого валюта появилась? Появилось зерно? У нас появились запасы зерна, которые с колес поставляем на элеваторы на 2-3 дня? После этого нам кто-нибудь даст 100 млрд. политически мотивированных кредитов? Или, может, для нас откроются кредитные рынки?

     То есть там, на самом деле, ясно было, что режиму тогда придется идти на страшно болезненные меры. Причем идти режиму нелегитимному, непопулярному. Все это не могло продержаться.

     Собственно, с этого времени история Советского Союза была закончена. Дальше началась история очень тяжелой адаптации к новым реалиям. Потому что цен в 80 долларов больше не будет. Потому что таких объемов зернового импорта не будет. Соответственно и дальше все, что происходило, было по большому счету задано этим. Дальше были разные экономические политики, они менялись. Где-то они были лучше, где-то хуже. Но в общем просто мы получили в 1991 году ситуацию, которую мы имели в 1985 году. Но в 1985 году мы ничего не сделали, чтобы на нее реагировать. Потом мы накопили безумный долг неуправляемый. И потом все это все равно рухнуло. А потом дальше начался период очень тяжелой адаптации.

     Еще один вопрос, который меня всегда занимал при анализе происходившего процесса, связанного с крахом Советского Союза, советской экономики. Это то, почему Советский Союз и страны, которые стали его преемниками, не пошли по югославскому сценарию развития событий. То есть, почему при всех проблемах, которые были, кровавая каша, которая заварилась в Югославии, у нас не заварилась.

     Если бы вы спросили в 1990 году человека, который считает себя экспертом по Советскому Союзу и Югославии (кроме, может быть, самых проницательных), когда и если развалится Югославия и коммунистический режим в Югославии и в Советском Союзе, где больше риски кровавой междоусобной войны? 999 из 1000 экспертов вам сказали бы, что вы задаете глупый вопрос: конечно, в Советском Союзе.

     Югославия в это время просматривалась как страна, наиболее близкая подошедшая к вступлению в Евросоюз из социалистических. В ней была рыночная экономика на протяжении десятилетий. Она была очень тесно интегрирована в мировую рыночную экономику. Там был достаточно либеральный политический режим. Там миллионы людей ездили за границу или работали на Западе, приезжали обратно работать. То есть идея, что именно в Югославии, а не в Союзе все это взорвется страшно, мало кому приходила в голову.

     Вот сейчас, когда я пытаюсь понять: а почему это все так произошло? Я знаю довольно хорошо Югославию. Я там жил хорошо, язык знаю, людей знаю, которые принимали решения. И знаю, как это происходило в Советском Союзе. У меня две гипотезы. Такие вещи нельзя доказать. Можно сформулировать гипотезу. Вот у меня есть гипотеза, которой я верю как человек, достаточно информированный.

     Первая гипотеза связана с субъективным фактором. На самом деле роль личности в истории больше, чем это казалось классикам марксизма. Да, условия действительно задают фон, когда вам приходится принимать решения. А, все-таки, какое решение ты принимаешь, очень во многом зависит от тебя. Поверьте мне.

     И тут, конечно, очень сильно сыграла роль личности. С одной стороны, Милошевича, а с другой стороны, Бориса Николаевича. По странному стечению обстоятельств я довольно хорошо знаю не только Бориса Николаевича, но и Милошевича. Лично мы с ним не знакомы, мы никогда не встречались, но я прекрасно знаю его старшего брата. Просто он был одним из самых близких друзей моего отца, Тимура Аркадьевича Гайдара. Они бесконечное количество раз встречались. Я с ним бесконечное количество раз встречался в разные годы, поэтому я довольно хорошо понимаю, что там было.

     Милошевич, вообще-то, это умный человек, хорошо понимающий в экономике. Вполне глобальный. Имеющий опыт работы в рыночной экономике. И с точки зрения своих экономических взглядов – вполне либеральный. Но он был лидером коммунистической партии Сербии во время, когда кризис коммунизма как идеологии стал очевидным. И надо было искать и другую альтернативу.

     Он прекрасно понимал, что в Сербии, которую долгие годы возглавлял хорват Тито и в которой он сделал немало для того, чтобы, не дай Бог, страна превратилась в Сербскую империю, потому что тогда бы она просто не сохранилась. Это он понимал хорошо. В Сербии использовать тему угнетенного положения сербов в Югославии – это такая карта, с которой невозможно проиграть политическую игру. Совсем. Сказать, выступаю по сербскому телевидению: «Мы никому не дадим унижать сербов. Мы не позволим бить сербов. Мы защитим сербов по всей Югославии. Мы пересмотрим несправедливые границы, которые навязал нам коммунистический режим» - все, миллионный митинг в Белграде, 90% поддержки на референдуме. Ты не займешь эту нишу – ее займет кто-нибудь другой. И ты будешь не сидеть в своем дворце.

     То есть для него, по большому счету, это все давало очень ограниченное поле для маневров. Но надо же понимать, что как только в Югославии лидер Сербии говорит: «Мы никому в Хорватии не дадим обижать сербов. Мы защитим права сербов в Краине», так сразу в Хорватии приходит лидер, который говорит: «Мы никому не дадим вмешиваться в наши внутренние дела. Территориальная целостность Хорватии будет защищена. Если это надо, то с оружием в руках». И так далее. И можно понять, что после этого говорит лидер мусульман в Сараево. После этого кровавая каша заваривается, и ее уже ничем не остановишь.

     В России, конечно, Ельцин был коммунистическим лидером. Но он был «падшим ангелом». Он был как бы пострадавшим за народ с точки зрения общественного мнения, которое в Москве отдало ему 90% голосов в 1989 году. История коммунизма все-таки была в Советском Союзе совсем другая. Она была и в Югославии довольно кровавой, но несопоставимо менее кровавой, чем у нас. Если там он пришел к власти на фоне национально-освободительной борьбы против немцев, а у нас – на фоне кровавой гражданской войны. В этой связи ненависть к коммунистической элите, которая, конечно, в это время была очень сильной в стране, это была та база, которую Ельцин мог избрать в качестве основы своей политической стратегии. Поэтому ему не надо было говорить о том, что он будет великим русским националистом и покажет кузькину мать украинцам, отберет у них Левобережную Украину и Крым. Он мог позволить себе всего этого не делать.

     Это был субъективный фактор.

     Объективный был еще один. Это ядерное оружие. Тема закрыта публично. Она никогда не обсуждалась впрямую. На самом деле, все ключевые участники переговоров в Беловежской пуще, они прекрасно понимали, о чем идет речь. Что если мы тут втянемся в территориальные разборки, тот факт, что на нашей территории 4 ядерных державы – Россия, Украина, Белоруссия и Казахстан, и что если стратегическое ядерное оружие еще более или менее управляемо из Москвы. Для того, чтобы овладеть механизмом управления, требуются годы и время. То тактическое ядерное оружие применяется по решению руководства военных округов. И как только вы начинаете обсуждать вопрос о территориальных претензиях к Украине, к чему это ведет после этого? Ну, совершенно очевидно.

     Ельцина бесконечно много упрекали, рассказывали, что он безответственный, странный человек. За то, что когда подписывались Беловежские соглашения, он не включил в них пункт о том, что вопрос о Крыме выносится за пределы этих соглашений. Это забавно, особенно когда ты знаешь, что он провел многие-многие часы в переговорах с Кравчуком на эту тему, и ответ Кравчука был предельно простой и абсолютно определенный. Единственно возможный для президента Украины. Он был такой: «Ну, хорошо, спасибо. Я улетаю». Это значило, что это безумие с 31500 ядерными зарядами, с непонятно кем управляемыми в разных странах реально, в которых нет никаких договоренностей, вот оно остается у нас, и с этим надо расхлебывать. И чем это кончится, никто не знает. И очень мало кто знает даже из информированных людей, что ценой Беловежских соглашений были подписаны 30 декабря 1991 года соглашения о выводе стратегических и тактических ядерных вооружений из всех государств вне России. Это был один из стержневых моментов всех внутриполитических дебатов последующих трех лет.

     Мне кажется, что здесь ядерное оружие сыграло в нашей внутренней политике примерно т




Обсудить в форуме   |   Архив

Последние опросы:
выборы в ГД ФС РФ 5 созыва

03 12 2007
Выборы в Государственную Думу 5-го созыва
Какие чувства вызвала победа Сочи в Олимпийской гонке у жителей Барнаула

16 07 2007
Какие чувства вызвала победа Сочи в Олимпийской гонке у жителей Барнаула


17 05 2007
Жизнь переселенца. Что там, за пограничным столбом?


26 03 2007
«Кому не нужен аквапарк?» Или о том, сколько стоят земли Лисавенко?


09 03 2007
Юрий Чернышов:


26 02 2007
Игорная зона - трагедия для Солоновки?


12 12 2006
Андрей Щукин: Есть ли ЛДПР на Алтае?


16 10 2006
На территории Республики Алтай установлена пограничная зона, въезд на которую может осуществлять только при наличие ряда документов
Конфликт автоперевозчиков в  Барнауле

25 07 2006
Проблема автоперевозчиков должна перейти из криминального в законное русло
Доклад Егора Гайдара

21 06 2006
Открытый разговор











Рекомендуемые в продвижении сайтов профессиональные SEO-программы и сервисы:

1. программы для продвижения
(регистрация, автоматизация продвижения, анализ сайта и продвижения):

— Xrumer — Yazzle — SapeMaster — Жукладочник

— AddSite — Add2Board — AddStudio — AddPoster


2. seo онлайн-сервисы
агрегаторы ссылок (системы автоматизированного продвижения):

— SeoBudget — SeoPult — MegaIndex — WebEffector — Rookie

упрощение работы с биржами ссылок:

— DriveLink

комплексный анализ сайта:

— Smart Reports


3. биржи ссылок, статей, постовых и баннеров, текстов:

— Блогун — Миралинкс — SAPE — MainLink — TrustLink — RotaPost — Liex — Gogetlinks

текстовые биржи (покупка-продажа текстов, статей):

— Advego — Etext


 

Copyright © 2004–2021. Информационный портал Барнаула и Алтайского края.


Редакция портала: Информационное агентство «Аверс» моб. тел.: 8-905-987-0583, электронная почта: [email protected]
По вопросам размещения рекламы и техническим вопросам: эл. почта: [email protected]

Все права защищены. Использование материалов сайта разрешено только со ссылкой на сайт.
Новости, пресс-релизы или сообщения о событиях в Вашей компании мы опубликуем со ссылкой на источник СОВЕРШЕННО БЕСПЛАТНО!

Разработка, поддержка и продвижение сайта:
студия коммерческого дизайна «COMdesign»


Наш партнер и хостинг-провайдер: Компания «Интелби»

Ссылки